Предисловие

В январе 1996 года у меня настал период настоящего «жить не хочется». Жить так не хочется, до такой скуки и тоски, что начинаешь стесняться этого и делать всем вид, что у тебя все хорошо. И ничего не хочется, и только захватывающие теоретические размышления отвлекают от «жить не хочется». «Ничего не случилось» - врешь себе и другим, а на самом деле пишешь эту и другие статьи.

Введение

Перикл, налаживая и украшая афинскую жизнь, вводит в городской бюджет праздничную кассу, из которой каждому гражданину Афин на праздники выдается по два обола для посещения зрелищ. Это прижилось и спустя несколько десятилетий, при Демосфене, все еще существует праздничная касса и праздничные деньги. И само празднество, и зрелище, и касса, и праздничные два обола назывались одним словом — «теория», а посетители зрелищ — «теоретиками». Позже теоретиками стали называть всех сторонних наблюдателей, не вмешивающихся в разворачивающееся действие, дальнейший дрейф понятия привел к представлению о теоретике, как ученом, хладнокровно и непредвзято рассматривающем, «отражающем» в своем сознании, вооруженном научным инструментарием, объективную истину, о естествоиспытателе, изучающем мир как можно более «божественным», оестествленным и отстраненнным образом, не допускающим отождествления себя с объективным миром (отсюда и извечная скромность ученого). Запрет на отождествление с разворачивающимся действием, будь то античная трагедия или жизнь пасленовых, влечет за собой скромную идеологию и философию нонпараллелизма — невозможности возвращения из абстрактного с конкретное, из знаковой системы к денотату. Отстраненность теоретика от объективности и от собственных, объективированных, знаний (например, непререкаемость «законов природы» и аксиоматичность научных i нов: «земля покоится на трех китах и представляет собой диск», «земля имеет форму шара», «F=ma» и тому подобное) позволяет безбоязненно и достаточно безответственно (со ссылкой на общепризнанный авторитет) транслировать эти знания.

Бездеятельному зрителю, «теоретику» противостоит «актор» (action — действие, а заодно и жизнь), действующий на сцене, арене, стадиуме и прочих зрелищных площадках, в более привычном звучании — актер.

«Актор» действует на сцене для «теоретика», а потому вынужден уметь зидеть себя со стороны, обладать рефлексией, уметь отождествляться с «теоретиком». Эти постоянные качели «действие-рефлексия» делают актора параллелистом, допускающим и признающим возможность свободного перехода из условностей действительности (пространства действий) в мир реальности (которая «истинна» и синонимична истине, объективна) и обратно.

В отличие от «теоретика», существующего в объектном пространстве, «актор» пребывает в средствиальном. Его мир таков, каковы средства его существования в нем. В этом смысле ’«акторные» знания носят сокровенный характер метода как личного пути. Это, разумеется, не означает, что техники «актора» изобретаются каждый раз заново — «акторские» техники в виде способов действия точно также транслируемы, как и знания «теоретика».

«Теоретик» по позиции не одинок и представляет собой некоторое социальное множество, перед которым и действует «актор». Это — не диалог трагического героя с хором, отождествляемым то с гласом народа, то с зовом судьбы, то с мнением божества. «Актор» предельно одинок в своем отчаянии, окаянстве и самовыражении, в его одиночестве почти не остается места для «ты» и все заполнено «я» — то действующим, то рефлексирующим это действие. Он чувствует и ощущает присутствие «теоретика», но не как соучастника своего действия, а лишь как зрителя, доверие и чувства которого еще надо завоевать. Одиночество «актора» — актера, художника, изобретателя, методолога, вообще любого предпринимателя — одиночество камикадзе: ему не дано продлиться дольше собственной жизни и действия, он исчерпывается в самом себе и заканчивается на самом себе, больше надеясь на посмертное признание «теоретиков», чем прижизненные рукоплескания, хотя именно в них и нуждается более всего (если не считать, разумеется, самовыражения).

«Теоретик» и «актор» — чистые позиции: одна, говоря современным языком методологов, естественно-научная, другая — искусственно-техническая, но есть и другие, маргинальные: «рефлектирующий зритель», «теоретизирующий актор», «игра в зрительном зале», «подсадная утка в цирке», «театральная клака» и другие позиционные коктейли, что позволило на ОДИ в Шяуляе в 1984 г. построить типологию наук, состоящую из 512 возможных типов. Позиция

«метологизированного ученого», весьма распространенная в 70-80-х годах (и являющаяся позицией автора данной статьи) — из этого же маргинального ряда. Наличие рефлексии позволяет «наворачивать» в этой позиции до бесконечности сложные позиционные конструкции и конструкции самоопредения, чем, собственно, и заняты эти маргиналы.

У «актора» имеется всегдашнее притязание на подлинность дела и действия. Ему все кажется и мнится, что он занят настоящим делом, «практищенской деятельностью». «Теоретик»-же, если не потерял голову от игры «актора» (потерявший перестает быть «теоретиком», впадает в хохот или рыдания, включается своими эмоциями и рукоплесканиями в действие на сцене), холодно знает и помнит, что перед ним не то, что «на самом деле», а всего лишь действительность игры, имитация и симуляция реальности, виртуальность, что «истина непознаваема» и так далее. Бесстрастность и бездействие «теоретика» делает его неинтересным до безликости

• нам важны лишь его теоретические взгляды и знания. Не то «актор», обладающий иконой и персоной (ликом и голосом; «персона» — «говорение через маску»). Грим, маска, а не подлинное лицо важны в «акторе», потому что нет ничего более безликого, чем наши подлинные лица, неузнаваемые и ничего не говорящие.

Рассуждения о «теоретике» и «акторе» как предтечах ественного и искусственного подходов рано или поздно заталкивают нас в неуместные «последние» вопросы:

• пьесу, что мы играем и смотрим, — кто написал:
• кому и зачем понадобился этот праздник и его праздничная касса?

Вступление

В 1938 г. ректор Лейденского университета (Нидерланды) историк Йохан Хейзинга издает «Homo ludens» («Человек играющий»). В 1953 г. в СССР возникает методологическое сообщество,, которое, ничего не подозревая о существовании этой книги, придумывает себе новую практику — организационно-деятельностные игры, имея в качестве идеала — прототипа Касталию из «Игры в бисер» Германа Гессе. В 1992 г. издательство «Прогресс» выпускает, а в январе 1993 г. магазин «Прогресс» продает тираж книги Хейзинги. Так игротехники и методологи встретились со своим предтечей, когда их игротехническое движение почти умерло.

Одна из наиболее любопытных идей, возникающих по мере наслаждения этимолого-генетическими шалостями, заключается в следующем:

Коль скоро «homo ludens» — такая же ипостась человека как и «homo faber» («человек мастеровой»), «homo sapiens» и «homo muertos» («человек смертный»), то можно построить такую последовательность:

• Моно (mono) — обезьяна, человек одинокий, одичавший, стало быть, «маугли».
• Хомо (homo) — человек домашний (home), хозяйствующий и обеспечивающий

жизнь своим трудом (труд — вот что противостоит игре, ведь он — труден, а игра -легка даже в самых драматических своих рисках).

- Люди (ludi) — игра, то, что делает человека — «местом встречи» (Плесснер), «совокупностью общественных отношений» (Маркс). Игра всегда включает в себя людей, даже если играет один — в этом случае он примысливает себе и из себя тени и образы — партнеров, соперников, зрителей, слушателей, болельщиков. В немецком мы также встечаем близкое русскому языку различие «Mensch»- «Leute» ( человек-люди). Игра — это то, что делает из человека людей. И если он, человек, играет сам с собой, то к нему вполне применимо детское словечко «людь», ибо в такой уединенной игре он сам собой себе создает целый мир людей.

В игре, если пользоваться немецкими средствами словообразования ( лучше других приспособленными для понятийных различий и уловок понятийных нюансов), участвуют трое: Spielman — играющий

Spielmeister (von Beruf, homo faber vom Spiel) — профессионал игры (крупье, игротехник, актер, исполнитель и тому подобное)

Spieler — игрок по жизни, обреченный на игру и обрученный с ней, обыгрывающий, подобно Сизифу и Генриху 1У, даже смерть, тот, про которого в Японии говорят «он играл смерть», а у нас -«сыграл в ящик»; Spieler — это не столько кураж, азарт и риск, сколько вывих щедрости, избыток жизни в человеке, порою мрачный, роковой, но — избыток.

Игра — это, по мнению Сергея Попова, способ более или менее безопасного освоения мира, симуляция деятельности, а еще не сама деятельность. Игра, как и любое другое жизненное явление, имеющее непреходящее и повсеместное значение ( к подобным явлениям можно отнести любовь, еду, войну, размышления и еще, в общем-то немногое, но неперечислимое), как бы хорошо и досконально мы ни знали этот предмет, — по большей ( потому что неизвестной!) части своей непознаваема и неузнаваема. С равным успехом игрок, проведший всю жизнь в турнирах или за карточным столом или за роялем, либо стеснистельный страдалец, так и не смогший преодолеть своей серьезности и ни разу не вошедший в круг игры, — оба они в конце концов восклицают: «игра -что же это такое?» Есть настолько поникшие и скаредные души, что азарт им чужд и невнятен. Иные настолько повязаны игрой, что увидев мерцающий блик фонаря на своей дороге, тут же начинают играть сами с собой и с фонарем в «чет-нечет» -и существование в жизни этих двух крайних типов, возможность их встречи и даже столкновения — еще одна игра судьбы. Непредусмотренность — вот, что вышибает игру из круга научного анализа и ислледования, вот основание, по которому невозможно системное или систематическое построение понятия игры. Одним из результатов ОДИ — 39 (бывш. г. Горький, 1985), темой которой было понятие «игры», стало понимание того, что в условиях неполноты, системные методы построения понятия сменяются типологическими, а, следовательно, во-многом опирающимися на жизненный опыт и художественное воображение, именно типологически, без попыток схематизации, онтологизаций и теоретизмов, строится понятие «игра» в данной работе.

Типология игр

В методологической практике игра задается триадой (автор — Ю. Громыко) «play -game — performance».

Play — игра как игра, как кураж и потлач (преувеличение собственных сил и могущества), как риск и одновременно подмена собою другого (plegen рисковать за кого-то, ухаживать за кем-то, pflegen — ухаживать и замещать).

Game- игра по правилам, условия игры, обычно ненарушаемые в ходе игры, то, что обговаривается до игры и редко обсуждается после нее ( а обсуждение в ходе игры просто уничтожает ее); game — это то, что не позволяет сдвигать ворота, но разрешает незаметно подыгрывать себе рукой или делать подножки: game допускает жульничество, но не выносит критики.

Performance — представление, то, ради чего идут в кино, театр, цирк, на футбол или смотреть теннис в исполнении Джона Маккинроя; вместе с тем это же и преодоление существующей формы, творчество, следовательно; как игрок и игротехник, я предпочитаю слово performing — в ingoBon форме имеется залог действия. В этой ипостаси игра еще и аинформационна: всякий, ищущий в игре новых знаний или сведений, безудержно и регулярно обманывается ею. Сколько раз в начале каждой организационно-деятельностной игры ее будущим участникам объясняется -«вас здесь учить не будут и нового преподносить — тем более», но люди зачем-то ждут от игр чего-то новенького, есть даже такие, что и на футбол идут за тем же и в карты садятся обуянные жаждой новых знаний или хотя бы впечатлений.

В культурологической триаде игры Й. Хейзинги — другие представления: Paidia — детская забава, потеха, шалость, «удовольствие без пользы и урона» как определял игру Платон. Ему же принадлежит следующее определение игры: «Я утверждаю, что в серьезных делах надо быть серьезным, а в несерьезных — не надо. Божество по своей природе достойно всевозможной блаженной заботы, человек же, как мы говорили раньше, — это какая-то выдуманная игрушка Бога, и по существу зто стало его наилучшим назначением. Этому-то и надо следовать; каждый мужчина и каждая женщина пусть проводят свою жизнь, играя в прекраснейшие игры, хотя это и противоречит тому, что теперь принято.»

Agon — круг, ринг, арена состязания и вместе с тем — безысходность (gon - угол), то, что не позволяет игроку покинуть круг и выйти из игры, не потеряв чести и уважения в кругу играющих и свидетелей («важна не победа — важно участие», «не за то отец сына порол, что играл, а за то, что отыгрывался» — из игровой, агональной этики).

Diagoge — противоборство двоих, соперничество и вместе с тем постижение пути, продвижение по пути двоих, «путь на двоих» — проигравшего и побежденного, да даже сыгравших вничью и по нулям, но постигших в игре нечто важное для себя, интимная радость игры, переживаемая настолько остро, что порой на многие годы роднящая бывших соперников. Играют не против кого-то, а с кем-то.

На основе этих двух триад и построена данная типология, при этом делается допущение, что каждая ипостась может не только сама собою представлять типологическое основание игры, но и находиться в сочетаниях друг с другом:

Show

play (p)

game (g)

performance (pe)

play-game (p+g)

play-performance (p+pe)

game-performance (g+pe)

play-game-performance (p+g+pe) Lude

paidia (p)

agon (a)

diagoge (d)

paidia-agon (p+a)

paidia-diagoge (p+d)

agon-diagoge (a+d)

paidia-agon-diagoge (p+a+d)

Таким образом, создается матрица с 49 (7 × 7) типами. Заполнение данной матрицы выполнено исключительно исходя из личного опыта и потому в ряде случаев нуждается в объяснениях и комментариях:

Show lude	p	g	pe	p+g	p+pe	g+pe	p+g+pe
p	Детский онанизм	дидактические	словотворчество	бридж	Съезд нардепов до 1993	покер	Эротические игры
a	считалки	Деловые игры	рапсодии	субботники	«Что? Где? Когда?»	футбол	ОДИ
d	Драматургия	учебные	Любовная поэзия	торговля	методология	шахматы	Игры кокетства
p+a	Политика	демагогия	Учёный совет	маскарад	Народный суд	карнавал	Выпивка на троих
p+d	Дуэль	Военные маневры	рулетка	Игры в организации	Семейные игры	театр	Энтузиазмы (оригинальные винопития)
a+d	Похороны, тризны, свадьбы	школа	Cosa nostra	бюрократические	джазовая импровизация	концерт для инструмента с оркестром	Античный симпозиум
p+a+d	Музыка по Коллингвуду	мистерия	чудотворения	Литургия, службы, таинства	университет	Суд присяжных	Городские и региональные

Эти 49 типов составляют 9 кластеров или архетипов, правомерность которых

существует, если существует связь между:

• paidia и play — между свободной и раскованной игрой и шалостью, потехой,
  забой, удовольствием без поиков прибылей и убытков;
• agon и game — игрой в кругу и договоренностью об условиях вхождения, участия и выхода из круга;
• diagoge и performance — путем и творчеством, диалогичностью художника и
  зрителя, автора и читателя, актера и публики.

Если это неочевидно, то непонятны будут архетипические обобщения:

по диагоналям

• от музыки до эротических игр ( включая школу, рулетку, маскарад,
  методологию и футбол) — иргы отождествления и объективации
• от детского онанизма до региональных игр ( включая деловые игры,
  любовную поэзию, маскарад, семейные игры и концерты для различных
  инструментов, противостоящих оркестрам) — игры самовыражения,
  предпринимательства и субъективации.

Маскарад — это самая странная и удивительная диагональная игра, являющаяся одновременно и игрой отождествления и игрой самовыражения; здесь, в маскараде сходятся и схлестываются проблемы и недоумения омоусианства и омиусианства, «все живые твари суть личины и маски Господа» (Лютер). Игра масок по природе своей такова, что истинно не самое нижнее и внутреннее изображение, ведь всегда найдется наше собственное рефлексивное разоблачение этой «последней черты» в нашем образе себя; — истинна лишь бесконечная смена наших масок и наших ролей в этом театре абсурда. Европейский маскарад иссяк как естественное явление жизни к концу ХУШ века и вылился в мрачную и пеструю эпоху революций, тянущуюся вот уже двести лет. Эта неестественность и демаскированность жизни отразилась и подчеркивается в одежде: до Французской революции 1789 года мужская одежда была более яркой, чем женская, как и положено это в природе, вся последующая эпоха проходит в тусклых и серых мужских одеяниях и все более свободной и нефункционализированной одежде женщин, если эти легкие тряпочки можно еще назвать одеждой, а не раздеждой.

в междиагональных секторах

инфантильные игры (считалки, драматургия, политика и демагогия, дуэли, похороны и свадьбы, ученые советы, военные учения и маневры, учебные игры);

пуэрилистические (отроческие) игры (дидактические.словотворчество, бридж и похожий на него преферанс, покер и прочие игры, построенные на блефе, заседание Думы, стихотворчество, субботники и воскресники, «что? где? когда?», коммерция)

зрелые игры ( мистерии, чудотворения, литургии и другие службы, таинства, университет, суд присяжных, cosa nostra, бюрократические игры типа отфутболивания, игры в организациях на подсиживания, выпихивания и продвижения);

клубные игры ( советский народный суд, где даже подсудимый — член клуба и
«чистосердечно раскаивается и признается»,клепая на себя порой

несуществующее, шахматы, карнавал, театр, ОДИ, любовные игры, отличающиеся от эротических тем, что вовсе не являются поисками своей второй половины и всегда предполагают хотя бы одного партнера; неисчерпаемая выпивка на троих, энтузиазмы и симпозии).

полные игры

К таковым относятся региональные (лернейские, кесарийские…, к авторским можно отнести Понтийские и Шлиссельбургские).

Полнота делает региональные игры самыми популярными во все времена. Речь идет не только о венецианских маскарадах, карнавалах Рио и Гаваны, испанской корриде и баварских пивных феериях — это лишь очаги региональных игр, проявления регионального духа и способы формирования регионального образа жизни.

Региональные игры — арена самовыражения региона и его субъектов как мира, дерзнувшего противопоставиться всему остальному и оставшемуся миру, как бы заявляя: достаточно нас, чтоб замысел мироздания был исполнен.

Региональные игры — это игры внутри карасов и игры почти несмешиваемых, несоприкасающихся каррасов, когда связь между этими мирами проходит через случайных людей, носящих случайные маски.

Региональные игры выступают и как тип игр и как одна из игр архетипа предпринимательских игр и как самостоятельный архетип полных игр.

Игра предполагает решение для всякого участвующего в ней как минимум трех проблем:

входа в игру, решимости на движение «очертя голову» в ярко освещенный и напряженный агон игры;

пребывания и существования в игре, принятия правил и решения для себя мучительного вопроса о «серьезном-несерьезном»;

выхода из игры (как говорил Обольститель Кьеркегора, важно не только впоэтизироваться в девушку, гораздо важней выпоэтизироваться из нее): то ли как Александр Македонский — разрубив гордиев узел: то ли как Диоген ( на софистическое «я — не ты, я — человек, значит ты — не человек» он предложил -«чтобы это стало истинным, начни с меня»), то ли реализуя игру в жизнь -проблема может решаться либо в диагональном духе объективации (Александр Македонский), субъективации (Диоген) либо самым маскарадным образом.